Статьи


29.03.2012

Иоган Меркель: Без сделки с правосудием преступление раскрыть трудно

В Казахстане не будут возбуждаться уголовные дела,  не будут предъявляться обвинения, не будет доследственной проверки, обвинительного заключения, дополнительного расследования дела в суде, понятых. А что будет? Об этом –  в эксклюзивном интервью первого заместителя Генерального прокурора РК Иогана Меркеля.

– Иоган Давидович, как известно, в Казахстане принято решение кардинально реформировать уголовный процесс. С чем это связано?

И. М.: – Это связано с тем, что  наш уголовный процесс страдает неоперативностью, многие нормы заскорузлые. По некоторым даже не очень сложным делам, к примеру, по обыкновенной краже следствие иногда может длиться два, три, четыре месяца,  хотя, как показывает международный опыт, подобного рода дела можно разрешить в течение одного дня.

В США по очевидным, даже тяжким, преступлениям полицейский составляет соответствующую справочку и в течение 24 часов всех задержанных лиц представляет  пред ясные очи судьи. Задержанный может сразу пойти на сделку о признании вины и к вечеру уже находиться в федеральной тюрьме. То есть весь процесс с момента совершения преступления и до осуждения занимает менее суток иногда. Я лично присутствовал при таком процессе в США. У нас же все наоборот.

– Каким образом планируется у нас перестроить уголовный процесс?

И. М.: – Разрабатывается около десяти направлений. Первое – мы хотим уйти от так называемой доследственной проверки. Почему? Потому что сейчас доследственная проверка может проводиться в течение двух месяцев, хотя и сроки следствия у  нас тоже два месяца. А если прокурор увидит в материалах дела неполноту доказательств и в рамках доследственной проверки будет   вынесено постановление об отказе  в возбуждении уголовного дела, то еще месяц можно протянуть, понимаете? Порой материалов  доследственной проверки по объему больше, чем документов, собранных при возбуждении уголовного дела. В этот период человек, в отношении которого производится доследственная проверка, по существу не обладает никакими правами, он не может официально защищаться, дело еще не возбуждено.

Кроме того, в ходе доследственной проверки свидетели многократно опрашиваются, и из-за этого у нас потом возникают проблемы вытащить, пригласить их в суд. Они не хотят идти в суд, и вообще люди не хотят быть свидетелями, потому что их постоянно дергают с работы, им это не нравится, как не нравится и руководителям компаний, где они работают. Поэтому мы хотим уйти от доследственной проверки и сделать так: поступило криминальное заявление – сразу переходим к протоколу допроса, к реальному закреплению доказательств. Это позволит сократить сроки следствия, по крайней мере, на два месяца точно. Соответственно, на два месяца меньше будет находиться в орбите уголовного преследования подследственный гражданин. Это сто процентов.

Второй момент – мы хотим уйти от понятия «возбуждение уголовного дела». Кстати, возбуждение уголовного дела – институт советский, он был введен для наведения порядка в период репрессии и в свое время оказал положительное воздействие, но постепенно стал препятствием в том, чтобы уголовный процесс был оперативным. К тому же наши граждане не воспринимают этот институт, ну, как будто государство их уже обвиняет, хотя сам факт возбуждения уголовного дела еще не означает, что человек виновен. Вижу, что и у вас этот институт ассоциируется именно с таким представлением.

– Да, если возбудили на меня дело, то такое ощущение, как будто я  виновата.

И. М.: – Вот-вот, поэтому мы и хотим уйти  от постановления о возбуждении уголовного дела. Пришло криминальное заявление – следователь приступает к допросу, к нормальному следствию и всё.

Также мы планируем уйти от такого понятия как постановление о привлечении в качестве обвиняемого. На этом постановлении на  уголовном процессе завязано много всяких моментов. В частности, если человек задержан, то к нему должна быть применена  мера пресечения и следователь быстренько предъявляет ему дежурное обвинение, короткое. Может быть,  совершенно необоснованное, явно незаконное, но он вынужден это делать, потому что  этого человека отпускать нельзя, тем более, если он совершил убийство или другое тяжкое преступление. Потом, когда пройдет следствие, ему будет предъявлено новое обвинение, но уже в полном объеме. Мы считаем, что этот документ совершенно бесполезный, он не играет  существенной роли и если есть достаточно доказательств, то человека можно арестовать и без предъявления обвинения. Вернее, без формального предъявления обвинения. Вот от этого мы хотим отказаться.

Теперь. Мы хотим уйти от обвинительного заключения в том виде, в котором оно сейчас существует. Сейчас обвинительное заключение по крупным делам составляется в объеме более тысячи, а иногда и трех тысяч страниц, что тоже абсолютно бесполезно.

– Что предлагаете взамен?

И. М.: – На наш взгляд, следователь после завершения расследования уголовного дела должен составить об этом отчет и указать, какие следственные действия провел, какие доказательства обвинения в отношении конкретного лица собрал, какие есть обстоятельства, оправдывающие подозреваемого. И следователь не принимает никаких юридически значимых решений, он всего лишь делает отчет, что выяснил, все остальное – дело прокурора.

В европейских странах не тратят огромных средств на обучение целой армии юристов, которые бы квалифицированно разбирались в процессе, в уголовном праве, в целом в праве.  В Соединенных Штатах Америки, к примеру,  полицейские по  очевидным преступлениям заполняют бланк протокола – такой-то тогда-то во столько-то украл шапку у такого-то, это видели свидетели такие-то. Согласитесь, такой протокол может составить любой человек со средним образованием, ведь он не дает квалификацию, а лишь говорит, что украли шапку. А как квалифицировать это действие, по какой статье, по какой части, с какими квалифицирующими признаками – суд есть, пусть квалифицирует.

Вот мы так хотим подойти к такой ситуации – следователь пишет отчет, представляет дело прокурору, прокурор должен посмотреть, квалифицировать действия подозреваемого, составить обвинительный акт, направить в суд. Либо прекратить дело.  Много коррупциогенности наблюдается сейчас у нас, когда органы уголовного  преследования отказывают в возбуждении уголовного дела, когда они его приостанавливают и когда прекращают.

– На всех стадиях уголовного преследования, получается.

И. М.: – Да. По новому  Уголовно-процессуальному кодексу этих стадий в органах уголовного преследования уже не будет. Этим будет заниматься прокурор. Это еще одно направление, по которому мы хотим реформировать уголовный процесс, чтобы  он стал более динамичным.

Следующей ступенью  преобразования у нас будет отказ от института дополнительного расследования дела в суде. Это тоже советский архаизм. Принцип должен быть такой: ушло дело в суд, больше оно оттуда не выходит, там состоится либо обвинительный, либо оправдательный приговор, либо дело прекращается, всё.

– А если в ходе рассмотрения дела в суде выяснится, что надо предъявить другое обвинение, возможно, даже более тяжкое, тогда что?

И. М.: – Тогда суд прерывает процесс, дает прокурору команду. Орган уголовного преследования собирает дополнительные доказательства, представляет суду и подсудимый осуждается. Мы проанализировали ситуацию где-то за последние пять лет, и выяснили, что за это время на дополнительное расследование были направлены пять тысяч дел. По всем делам люди  сидели под арестом. Вот дело направляется на доследование. Еще месяц человек сидит под стражей. Еще месяц следователь занимается. Потом  материалы следствия  предоставляются прокурору. Прокурор посмотрел, ага, не доработали, вернул на доследование или в суд направил,  суд – обратно и так бесконечно, понимаете? Ну, сколько можно? Это совершенно неэффективный институт, поэтому доследования в суде не будет.

Далее. У нас есть институт понятых. При любом следственном действии  нужно их присутствие, чтобы они подтвердили, как действовал следователь, выполняя то, или иное следственное действие.  В европейском праве институт понятых вообще неизвестен. Он впервые появился в России, и знаете, для чего?  Для того, чтобы установить, что околоточный – была такая полицейская должность – не избил задержанного. Со временем институт понятых трансформировался и стал таким, каким мы его видим сегодня: любое следственное действие – дай нам понятых. А если мы находимся в отдаленном месте, например, в горах, где чабаны овец пасут. Где там найдешь понятого? Если не найдешь, то, выходит, ты незаконно провел осмотр места  происшествия.

Этот институт в последние годы мы немножко реформировали, но все половинчато, половинчато, окончательно не принимали никаких решений. Теперь мы хотим убрать его из всех следственных действий, за исключением тех, которые существенно нарушают конституционные права. К примеру, личный обыск дома, когда вас задерживают и перед тем, как отправить в камеру, обыскивают, чтобы не было бритвы, других опасных или запрещенных предметов и так далее. Во всех остальных случаях понятые не нужны.

– И по наркотикам? Масса же жалоб, когда наркотики подбрасывают, и понятых заставляют свидетельствовать, что доблестные стражи порядка нашли «порошок белого цвета» в карманах брюк задержанного.

И. М.: – И по наркотикам тоже, но тут должна быть видеофиксация. Обязательно. По определенной, строго установленной процедуре. Как только процедура видеофиксации нарушена – доказательства недопустимы. Это нужно для того, чтобы исключить подбрасывание и другие неправомерные действия.  Но если задержанный говорит, дай понятых, надо дать. Мы такую возможность в  уголовном процессе изложили. Таким образом, мы и этот процесс сделаем более динамичным. Но!

Все эти основные направления, о которых я сказал, не будут работать, если мы не введем в уголовный процесс сделку о признании вины. Сделка о признании вины – очень серьезный институт, который в реформировании уголовного процесса занимает наипервейшее место, потому что без него все остальное работать не будет по той простой причине, что прокуратура, суды и другие правоохранительные органы не смогут разгрузить тот огромной вал дел, который сейчас там проходит.

– Почему же тогда за внедрение этого важного института не взялись раньше?

И. М.: – В конце прошлого века у нас была попытка ввести этот институт, но не получилось. Законопроект был уже в Парламенте, но последовала жесточайшая критика со всех сторон, обвинения, что в прокуратуре будет коррупция, в органах преследования будет коррупция, в судах будут злоупотребления и мы его отозвали. Думаю, это неправильно. Уже бы этот институт работал, и мы бы нормально работали.

Сделка о признании вины позволяет, самое главное, быстро рассматривать уголовные дела и быстро выносить по ним окончательные  судебные решения. К примеру, сегодня  совершилось преступление, подозреваемый изъявил желание  заключить сделку. Пара дней уходит на то, чтобы назначить прокурора и чтобы он оформил все это и направил в суд. Судья рассматривает дело в течение пяти дней и выносит приговор. Сейчас уголовный процесс  идет долго,  утомительно, человек неделями, месяцами сидит в следственном изоляторе, его там кормят, бесконечно конвоируют, тратится много  денег…

Еще раз хочу подчеркнуть, что если этого института не будет, то другие институты, которые мы предполагаем ввести в уголовный процесс, не могут быть применены.

– Но ведь отдельные элементы сделки о признании вины в нашем уголовном процессе уже есть. Я имею в виду упрощенное досудебное производство.

И. М.: – Верно, есть. Раньше упрощенное досудебное производство распространялось только на очевидные преступления небольшой и средней тяжести, а с прошлого года распространяется и на тяжкие. По информации заместителя министра внутренних дел, в Казахстане  в 2011 году в отношении очевидных тяжких преступлений в порядке упрощенного досудебного производства закончено свыше пятисот дел. Если человек соглашается на упрощенное досудебное производство, признает свою вину, не возражает против гражданского иска, против суммы ущерба, то в рамках УДП дело заканчивается и в течение десяти дней направляется прокурору, далее в суд, где его рассматривают в сокращенном порядке. При этом подсудимый получает половину срока от того, что предусмотрено в санкциях статей. Если было пять лет, то получит два с половиной года. То есть элементы этой сделки у нас действительно есть, но нам бы хотелось придать ей более законный оформленный вид.

– При любом ли раскладе дел подсудимый получает лишь половину срока от того, что заслуживает?  В смысле после заключения сделки о признании вины.

И. М.: – Понимаете, тут два момента, два вида  сделки. Первый – это когда человек просто признает свою вину. В связи с этим, суд назначает ему половину срока от того, что предусмотрено законом.

Второй вид сделки – когда человек идет на сотрудничество со следствием и раскрывает, к примеру, какую-то преступную группу, дает показания о тайнике с огромным  количеством оружия, взрывчатых веществ, или сообщает о тяжких и особо тяжких преступлениях, связанных с  терроризмом, религиозным экстремизмом, наркотическими веществами, убийствами и так далее. Недавно наш коллега из Грузии рассказывал, как  они, благодаря  сделке о признании вины,  раскрыли в 2010 году преступление, которое было совершено еще в 2003 году. А преступления прошлых лет очень трудно раскрывать, о-о-очень трудно, это я вам говорю как специалист, потому что люди забывают факты, события, доказательства утрачиваются и все это потом очень тяжело  восстановить, а порой и  невозможно.

В нашем Уголовном кодексе есть статья 65, по которой мы можем прекратить уголовное дело,  если обвиняемый окажет существенное содействие следствию, дознанию. То есть когда человек идет на сотрудничество с правосудием. Это второй вид сделки и мы его  хотим ввести и допустить по преступлениям любой степени тяжести.

Без сделки, без сотрудничества с правосудием очень трудно раскрываются преступления, связанные, как я уже отметил, с терроризмом, религиозным экстремизмом, с торговлей оружием, торговлей наркотиками, торговлей людьми. У организованных преступных групп своя внутренняя структура, где идет подбор кадров. Наверное, почти так, как в свое время было в  комитете госбезопасности Советского Союза. Утечка информации у них практически невозможна.

– Хорошо. А какую выгоду получит для себя член ОПГ, решившись на сотрудничество с органами уголовного преследования?

И. М.: – Ему тоже скостят половину срока, а, может, и больше. Это будет зависеть от того, к какому соглашению они придут. Если, к примеру, договорились,  заключили соглашение, что вместо десяти лет человек получает пять, то суд не имеет права давать больше пяти лет. Иначе эта сделка работать не будет.

– Получается, вы ставите человека в такое положение, что он вынужден идти на сделку о признании вины.

И. М.: – Во-первых, сделка – дело добровольное. Если человек не захочет, кто ж его заставит? А если даже и заставят, надавят, то он же в суде встанет и скажет, что меня заставили. Естественно, сделка не будет заключена.

Во-вторых, если мы его в  такое положение не будем ставить, то никакой сделки не будет. Все равно у человека остается право выбора – либо идти на сделку и получить меньше, либо не идти на сделку и получить по полной программе то, что предусмотрено в санкции той или иной статьи. Поэтому тут нельзя допускать таких вещей, как доведение до абсурда или, как говорили древние греки, reductio ad absurdum.

Сделка работает во  всем мире. В тех же Штатах 90 процентов уголовных дел рассматриваются путем заключения таких сделок, в Грузии – 87 процентов. В мире существует масса разновидностей этой сделки, и мы сейчас хотим определиться, по какому пути нам идти. У России несколько другой вид сделки, у континентальной Европы симбиоз, они не позволяют заключать такие сделки, если подсудимому грозит наказание свыше десяти лет лишения свободы. Они заключают эти соглашения только по делам небольшой и средней тяжести. Мы хотим прийти к такому институту, который был бы выгоден и государству, и нашему гражданину с точки зрения защиты конституционных прав.

В-третьих, мы хотим, чтобы эта сделка утверждалась судом в присутствии адвоката, то есть всё хотим вывести под судебный контроль. А судебный контроль это, как вы понимаете, публичность, это гласность. Если, к примеру, кого-то били, применяли пытки, недозволенные методы ведения следствия, дознания, то он об этом заявит в суде и сделка не будет заключена.

К слову, мы хотим дополнительно ввести, чтобы сделка о признании вины могла заключаться не только на стадиях предварительного расследования и судебного рассмотрения дела, но и тогда, когда человек уже осужден. Допустим, он входил в организованную преступную группу, а потом, будучи осужденным, принимает решение раскрыть всю структуру, дать доказательства существования этой группы. В таких случаях мы хотим, аналогично грузинской практике, по постановлению Генерального прокурора полностью освободить человека от уголовной ответственности. Но такое решение будет принято только тогда, когда будет вынесен обвинительный приговор в отношении тех людей, по которым он дал показание. Нет приговора обвинительного – сделка не будет  применена. Это, как вы понимаете, будет делаться для того, чтобы институт сделки работал и человек выполнял ее условия.

– А реальные сроки введения института сделки уже определены?

И. М.: – Это большой вопрос, для введения этих положений нужны соответствующие подготовительные мероприятия. По плану законопроект по новому  Уголовно-процессуальному кодексу мы должны ввести в первом квартале следующего года, там очень много работы. Для того, чтобы правоохранительные органы привыкли, а, точнее, подготовились ко всем грядущим новшествам, мы хотим ввести новый УПК в действие с 1 января 2014 года и то не в полном объеме, а лишь в части тяжких и особо тяжких преступлений. Это порядка 14-15 процентов от всех дел, которые заканчивает сейчас следствие.  В отношении категорий дел средней и небольшой тяжести будем вводить со следующего года.

– Не породит ли эта сделка еще большую коррупцию в правоохранительных органах, от которой мы и так не можем избавиться?

И. М.: – Понимаю вас. Вопросы есть. Думаю, какие-то отдельные факты  коррупции в этом плане будут, не без этого.

Нам нужно, как в России и Грузии, четко определиться, в  каких случаях можно заключить такую сделку, а в каких случаях нельзя,   отрегулировать все эти вещи на так называемом подзаконном уровне. Нужен контроль, нужен учет. Учет наша правовая статистика наладила, мы в этом вопросе впереди планеты всей. К нам даже американцы приезжали изучать наш положительный опыт, поэтому все это в совокупности позволяет мне говорить, что такой большой коррупции не будет. И самое главное, еще раз повторяю, органы предварительного расследования будут лишены права принятия процессуально значимых решений – отказ в возбуждении уголовного дела, приостановление уголовного дела и его прекращение. Они просто не смогут принимать такие решения, соответственно там  круг коррупциогенности должен сузиться.

– Как Вы думаете, поможет ли сделка о признании вины искоренить или хотя бы минимизировать факты применения пыток и недозволенных методов ведения следствия и дознания?

И. М.: – Безусловно, сделка позволит уйти от мотивации для совершения подобных неправомерных действий в отношении наших граждан.

Кроме того, мы изменили форму подсчета раскрываемости преступлений, теперь она не толкает органы преследования раскрывать преступление любым путем, любой ценой ради увеличения пресловутого процента. Нет такого требования  со стороны прокуратуры, нет такого требования со стороны Администрации Президента. Сейчас показатель по раскрываемости остается только по тяжким и особо тяжким преступлениям.

И что немаловажно, есть указание нашего Генерального прокурора о том, чтобы все факты применения пыток, недозволенного ведения следствия, дознания расследовались специальными прокурорами. Думаю, все это даст эффект.

– Чем Вы можете объяснить феномен Грузии, которая единственная на постсоветском пространстве справилась с коррупцией в правоохранительной системе? Казахстан стремится равняться на грузинские успехи?

И. М.: – Ну, отдельные шаги в этом направлении мы делаем и первый такой серьезный шаг – это новый УПК. Потом…

Вы, наверное, слышали о предстоящей внеочередной аттестации в  правоохранительных структурах. В ближайшее время, видимо, выйдет соответствующий указ главы  государства и будет проведена внеочередная  аттестация сотрудников всех правоохранительных органов и вашего покорного слуги тоже. Аттестация поможет нам избавиться от людей, которые не должны работать в правоохранительной системе по каким-то морально-этическим соображениям, профессиональным качествам, а также от людей, страдающих какими-то психическими заболеваниями, отклонениями.  Таких сейчас тоже много.

С другой стороны, повышение заработной платы работникам правоохранительной сферы позволит набирать кадры с высокими профессиональными и личностными качествами. Грузия пошла по такому пути. Вот вы говорите, как и почему она добилась успехов? Потому что они несколько раз меняли состав правоохранительных органов. Полностью. Пока, в конце концов, не обучили людей, которые вообще не берут взятки. Зарплата хорошая, не выгодно брать. Многие государства в отношении своих государственных служащих устанавливают достаточно солидный социальный пакет,  и это обеспечивает высокую дисциплину. Думаю, мы тоже постепенно к этому придем.

– Пожалуйста, несколько слов об институте защиты свидетелей.  Когда он, наконец, по-настоящему заработает?

И. М.: – Думаю, у вас неправильное представление об этом институте. Этот институт работает, но в надзорных органах он не так часто применяется, как, допустим,  в органах внутренних дел, национальной безопасности, финансовой полиции.

Другой вопрос, что о применении этого института общественность не знает. И знать не должна.

– Почему?

И. М.: – Ну как почему? Чтобы общественность, криминалитет не узнали, где живет свидетель, как он поменял свою внешность, какая у него теперь новая фамилия, где он сейчас работает  и так далее. Зачем это? Эти же вещи никогда не раскрываются. Этот институт в таком секретном режиме будет применяться и дальше. Он работает и работает очень даже не плохо.


Источник zakon.kz

Возврат к списку